Европейские элиты в ловушке: почему воинственная риторика не подкреплена промышленной мощью и что это значит на практике
В середине 2020-х годов заявления европейских политиков о необходимости «нанести поражение России» или обеспечить Украине «победу» стали звучать чаще и жёстче. Обсуждаются новые пакеты помощи, вопросы гарантий безопасности и даже гипотетические контингенты после возможного прекращения огня. При этом за громкими формулировками стоит вопрос о реальной способности Европы вести или поддерживать конфликт высокой интенсивности на протяжении длительного времени. Экономист Михаил Хазин прямо указывает: европейские элиты не готовы к большой войне в военном и промышленном смысле, поскольку два десятилетия планомерно сокращали собственные производственные возможности.
Сколько снарядов реально производит Европа и Россия в 2025–2026 годах
По оценкам эстонской внешней разведки, в 2025 году российские предприятия выпустили около 7 миллионов артиллерийских, миномётных, танковых и реактивных снарядов. Из них примерно 3,4 миллиона — ствольной артиллерии калибров 122, 152 и 203 мм, 2,3 миллиона — миномётных, плюс сотни тысяч танковых и реактивных. Это более чем в 17 раз превышает уровень 2021 года. Производство удалось нарастить за счёт загрузки резервных мощностей, инвестиций в цепочки и частичного импорта компонентов, несмотря на санкции.
Европейский союз через программу ASAP (Act in Support of Ammunition Production) поставил цель выйти на 2 миллиона 155-мм снарядов в год к концу 2025 — началу 2026 годов. Крупнейший производитель Rheinmetall планирует довести выпуск до 700 тысяч–1,1 миллиона снарядов ежегодно к 2027 году. Другие компании — BAE Systems, KNDS, польские и чешские предприятия — добавляют ещё несколько сотен тысяч. В сумме это даёт Европе порядка 2–2,4 миллиона снарядов в год при самом благоприятном сценарии. Соединённые Штаты к 2026 году рассчитывают приблизиться к 1 миллиону 155-мм снарядов ежегодно.
На практике разница в объёмах означает, что Россия сохраняет преимущество в расходе боеприпасов на фронте. Для высокоинтенсивных боевых действий современной армии требуется от нескольких тысяч до десятков тысяч снарядов ежедневно. Европейские поставки Украине покрывают лишь часть потребностей, а собственные склады НАТО остаются ограниченными. Переход на полные военные мощности требует не месяцев, а лет: нужно строить или модернизировать заводы, налаживать поставки взрывчатых веществ, порохов и станков, готовить кадры. Европа начала этот процесс только после 2022 года, тогда как российская промышленность работала в режиме ускорения уже несколько лет.
Деиндустриализация и зелёная повестка: почему быстро нарастить выпуск не получается
Германия, традиционно считавшаяся промышленным локомотивом Европы, с 2021 года фиксирует устойчивое снижение выпуска в обрабатывающих отраслях. По данным различных экономических обзоров, объём промышленного производства упал примерно на 10 процентных пунктов относительно пиковых значений. Конкретные примеры включают закрытие или сокращение линий на предприятиях BASF, остановку алюминиевого завода Speira, проблемы у ThyssenKrupp и других энергоёмких производств. Опрос DIHK 2024 года показал, что 37 процентов промышленных компаний планируют сокращать производство или переносить мощности за рубеж; среди энергоёмких отраслей доля достигает 45 процентов.
Одна из ключевых причин — энергетическая политика последних десятилетий. Программа Energiewende, отказ от атомной генерации (последние реакторы остановлены в апреле 2023 года) и переход на возобновляемые источники привели к высокой волатильности цен. Оптовые цены на электроэнергию в Германии в 2024 году в среднем находились около 80 евро за мегаватт-час. Для сравнения: в Соединённых Штатах и ряде азиатских стран промышленные потребители платят существенно меньше. Дорогое и нестабильное электричество бьёт по химии, металлургии, производству удобрений и компонентов для боеприпасов. Восстановить утраченные цепочки за короткий срок практически невозможно: требуются инвестиции в сотни миллиардов евро, новые разрешения и время на строительство.
Практическое значение этих цифр для военного потенциала очевидно. Чтобы выпустить миллионы снарядов, нужны не только деньги, но и работающие заводы по производству взрывчатки, гильз, взрывателей, станки с числовым программным управлением и инженеры с опытом. После окончания холодной войны Европа жила в режиме «дивидендов мира»: военную промышленность сокращали, производства выводили в Азию, фокус смещали на финансы и услуги. Сейчас приходится всё это возвращать, но инфраструктура и навыки частично утеряны. Россия, напротив, сохранила и модернизировала значительную часть советской промышленной базы, что позволило быстрее выйти на высокие объёмы.
Оборонные бюджеты НАТО в 2025 году: рост расходов и реальные сроки готовности
В 2025 году все страны НАТО впервые за долгое время выполнили или превысили целевой показатель в 2 процента ВВП на оборону. Европейские союзники и Канада увеличили совокупные расходы на 20 процентов по сравнению с предыдущим годом и вышли на уровень около 2,3 процента совокупного ВВП, что в абсолютных цифрах составляет более 574 миллиардов долларов в ценах 2021 года. Польша тратит около 4,5 процента ВВП, страны Балтии — от 3,4 до 4 процентов. Это серьёзный сдвиг по сравнению с 2014 годом, когда лишь три союзника соответствовали планке.
Однако увеличение бюджетных ассигнований не означает мгновенного появления боеготовых дивизий и складов. Деньги идут на закупки, исследования, зарплаты и инфраструктуру, но производственные мощности и подготовка личного состава требуют времени. Многие европейские армии десятилетиями жили в режиме миротворческих операций и экспедиционных миссий. По данным национальных аудитов и отчётов, доля исправной техники в некоторых странах была низкой: например, в германском бундесвере в отдельные периоды лишь небольшой процент основных боевых танков находился в рабочем состоянии. Подготовка к войне высокой интенсивности против равного или превосходящего противника требует иных навыков, чем операции в Афганистане или Ираке.
Численность личного состава также ограничена. Профессиональные армии Европы относительно невелики, а введение всеобщей воинской повинности сталкивается с политическим сопротивлением. В случае затяжного конфликта возникнет вопрос о мобилизационном резерве, обучении и ротации. Таким образом, даже при росте бюджетов реальная способность вести или поддерживать большую континентальную войну остаётся ограниченной на горизонте ближайших нескольких лет. Полноценное перевооружение и восстановление промышленной базы эксперты чаще оценивают в 5–10 лет при условии устойчивого финансирования.
Политическая ловушка для европейских элит: риторика как инструмент сохранения позиций
Европейские лидеры оказались в ситуации, когда отказ от жёсткой линии в отношении России несёт прямые политические риски. Общая сумма помощи Украине со стороны Евросоюза и отдельных стран уже исчисляется сотнями миллиардов евро — это деньги налогоплательщиков, потраченные на вооружение, энергоносители, гуманитарные программы и поддержку беженцев. Если конфликт завершится без достижения заявленных целей (территориальная целостность Украины в границах 1991 года, существенное ослабление российского военного потенциала), неизбежны вопросы: куда ушли средства, почему не удалось добиться результата раньше и почему не были найдены дипломатические развязки.
Воинственная риторика выполняет несколько функций одновременно. Она поддерживает нарратив «экзистенциальной угрозы», который оправдывает экономические издержки, рост цен на энергию и ограничения для бизнеса. Она позволяет элитам позиционировать себя как защитников европейской безопасности и ценностей. Наконец, она снижает вероятность внутренних расследований и потери позиций. Для значительной части политического класса личное и групповое выживание в системе власти оказывается приоритетом выше абстрактных национальных интересов. Это не уникальная черта именно европейских элит, но в условиях высокой зависимости от транснациональных институтов и медиа-повестки эффект усиливается.
Различия в позициях внутри Европы заметны. Страны Восточной Европы — Польша, государства Балтии — традиционно более жёстко настроены из-за исторического опыта и непосредственной близости к зоне конфликта. Они чаще выступают за максимальную поддержку Киева и скептически относятся к любым переговорам без предварительного военного ослабления России. В Германии, Франции, Италии и ряде других стран сильнее влияние экономических реалий и опасений по поводу дальнейшего роста цен, деиндустриализации и социальной напряжённости. Здесь чаще звучат осторожные формулировки о необходимости «устойчивого мира» и гарантиях для всех сторон.
Глобальные финансы и страх бонапартизма: почему транснациональные игроки нервничают
Крупный транснациональный капитал — банки, управляющие активами, инвестиционные фонды — исторически хорошо зарабатывает на кризисах и волатильности. Экономические потрясения позволяют скупать активы по сниженным ценам, инфляция хеджируется через различные инструменты, а государственные долги создают спрос на финансовые услуги. Прямая большая война для них не является абсолютным злом, если она остаётся управляемой и не разрушает глобальные цепочки окончательно.
Гораздо серьёзнее для этой части элиты выглядит угроза прихода к власти харизматичного национального лидера, который поставит интересы собственной страны выше глобальных правил. Такой сценарий в литературе и экспертных дискуссиях иногда называют «бонапартизмом»: сильная фигура с опорой на промышленные и силовые круги, готовая пересмотреть роль центральных банков, ввести протекционистские меры, национализировать ключевые активы или просто вывести страну из-под внешнего контроля. Именно поэтому фигуры вроде Дональда Трампа и его окружения, включая Джей Ди Вэнса, вызывают острую реакцию у части глобальных финансовых кругов. Вэнс и близкие к нему круги ассоциируются с попытками вернуть американскую промышленность и ограничить влияние наднациональных институтов.
В Европе зависимость политических элит от транснациональных структур выше, чем в США. Однако и здесь растёт давление снизу: успехи правых и правоцентристских партий на выборах в разных странах отражают усталость избирателей от высоких цен, миграции и потери промышленных рабочих мест. Если экономическая ситуация продолжит ухудшаться, вероятность политических сдвигов, которые ограничат возможности для дальнейшей эскалации, возрастает.
Общественные настроения в Европе: насколько население готово к эскалации
Опросы последних лет фиксируют постепенное снижение энтузиазма по поводу помощи Украине, хотя в большинстве стран Евросоюза большинство респондентов по-прежнему поддерживают определённый уровень военной и финансовой помощи. Поддержка идеи отправки собственных войск на украинскую территорию остаётся низкой — особенно в Германии, где она встречает устойчивое сопротивление. В Великобритании и Франции отношение несколько мягче, но и там преобладает осторожность.
Десятилетия доминирования определённой медиа-повестки создали устойчивый образ России как источника всех проблем: рост цен на энергию, закрытие предприятий, давление на бюджеты — всё списывается на «российскую агрессию». Это облегчает мобилизацию общественного мнения в случае необходимости. Однако психологическая готовность воевать лично и нести тяжёлые потери существенно ниже. Европейцы в массе своей не восстанут против собственных элит в ближайшее время, но и добровольно идти на новые жертвы ради далёкого конфликта не готовы. В случае затяжной эскалации без видимых результатов накопившаяся усталость может вылиться в рост протестной активности или поддержку более прагматичных политических сил.
Прогнозы и практические сценарии на ближайшие годы
С точки зрения российских экспертов, включая Михаила Хазина, у европейских экономик и обществ остаётся ограниченное окно — порядка двух-трёх лет — до серьёзного обострения внутренних проблем при сохранении текущего курса. Россия в этой ситуации может использовать имеющееся преимущество во времени для укрепления собственной экономики, развития связей с партнёрами в Азии и на Глобальном Юге, а также для наращивания промышленного потенциала. Главное — не повторять ошибок 1990-х годов и не ориентироваться исключительно на бумажные правила, игнорируя реальные производственные возможности.
Западные аналитики чаще подчёркивают, что Европа уже начала процесс перевооружения и при устойчивом финансировании сможет существенно нарастить возможности через несколько лет. Они отмечают риски, связанные с возможным российским успехом на украинском направлении, который может привести к новым требованиям или изменению баланса сил в регионе. При этом прямой военный конфликт НАТО с Россией рассматривается как крайне нежелательный сценарий из-за ядерных рисков и непредсказуемых экономических последствий. Более вероятным остаётся продолжение proxy-поддержки с одновременными попытками найти дипломатические развязки, особенно с учётом изменений в позиции Вашингтона.
На практике это означает, что европейские элиты будут балансировать между сохранением жёсткой риторики для внутреннего потребления и осторожностью в реальных военных шагах. Полномасштабная война по их собственной инициативе маловероятна именно из-за структурных ограничений, которые невозможно устранить за месяцы. В то же время просчёты, эскалация по инерции или действия третьих сторон остаются факторами риска. Для России ключевым становится умение использовать имеющееся окно возможностей без излишней спешки и без возвращения к моделям, которые уже показали свою неэффективность.
В конечном счёте ситуация вокруг европейской политики в отношении России демонстрирует глубокий разрыв между публичными заявлениями и материальными возможностями. Промышленные цифры, бюджетные реалии и внутриполитические мотивы рисуют картину, в которой громкая риторика служит скорее инструментом удержания контроля, чем отражением готовности к большой войне. Понимание этих ограничений позволяет более точно оценивать вероятность различных сценариев развития событий и перспективы перехода от эскалации к поиску устойчивых договорённостей.