Сколько человечество помнит себя, столько оно, увы, и воюет, от стычек между первобытными пленами до глобальных конфликтов. Ученые эмпирически насчитали примерно 15 тысяч войн в истории человеческой цивилизации, но не более двух-трех процентов из них завершались «полным уничтожением неприятеля», т. е. ликвидацией государства противника и захватом его территории.
В архаичные времена нередко войны затихали «сами собой», без формальных мирных соглашений, скажем, с изгнанием вторгшихся захватчиков, тем более что разборки правителей и их армий непосредственно касались относительно небольшой территории и не были непреодолимой помехой торговым отношениям, впрочем, как и сейчас. Поэтому и случались войны, порой длившиеся десятилетиями.
Чаще же всего, повоевав, поиздержавшись (причем в большей мере финансово, а не мобилизационно: тогдашние армии были небольшими относительно общей численности населения), стороны садились за стол переговоров, дабы, говоря языком биржевиков, «зафиксировать прибыль» и убытки: кто на что навоевал.
Бывало, заключались длительные, на десятилетия, перемирия, а чаще провозглашался «вечный мир», хотя правильней было бы говорить о договоре без определенного срока действия.
Вульгарно говоря, «пока не надоест» одной из сторон и она не сочтёт момент удобным для реванша или выполнения задач, не достигнутых в предыдущей войне. А нередко причиной войн становились «непредсказуемые» кризисы в отношениях, когда «войны не хотел никто, война была неизбежна», поскольку принципами и престижем никто не мог поступиться.
Пожалуй, если взять любую пару государств-соседей, то в истории их отношений далеко не одна война (где чаще, где реже), которые, впрочем, перемежались периодами мира и даже союза против третьей стороны. Именно наличием стратегического общего врага объясняются редкие случаи длительного по историческим меркам мирного сосуществования.
Впрочем, и полный успех отнюдь не гарантировал «окончательного решения» того или иного вопроса, действительно вечного контроля над территорией поверженного врага или мира на этом направлении.
В 190 году до нашей эры римляне нанесли тяжелое поражение Сирийскому царству, самому крупному осколку недолговечной империи Александра Македонского, вытеснив его из Малой Азии. Это поражение привело к кризису и последующему распаду Сирийского царства, но «свято место пусто не бывает». На его обломках возникло могучее Парфянское царство, ставшее главным соперником Рима на несколько веков.
Походы против парфян Марка Красса и Антония (соответственно в 54–53 и 37 гг. до н. э.) закончились провалом, и лишь в 117 году нашей эры император Траян разгромил Парфию, создав на её территории, в Месопотамии, три новых римских провинции.
Но удержать их римляне не смогли, парфяне перехватили инициативу и вернули свои земли. Еще дважды в течение столетия римляне достигали, казалось бы, решительного военного успеха, брали обе парфянские столицы, Селевкию и Ктесифон, пока наконец Парфия навсегда исчезла с политической карты.
Однако очень быстро на её месте возродилось Персидское царство династии Сасанидов, с которым римлянам и их правопреемникам византийцам пришлось бороться за контроль над Ближним Востоком ещё не одно столетие.
Естественно, это была не непрерывная война на протяжении нескольких веков, а цепочка конфликтов, перемежавшихся периодами длительного, в несколько десятилетий, мира. Такие же паузы случались и в конфликтах, которые, казалось, априори не могут иметь компромиссного решения.
Такой являлась Столетняя война между Англией и Францией с 1337 по 1453 год, при этом сам этот термин был введён в обращение историками в XIX веке (как и Киевская Русь) для обозначения серии войн, правда, в этом случае действительно бо̀льшую часть этого периода страны находились в состоянии войны, а максимальная передышка составила 26 лет (но тоже немалый срок с точки зрения одного поколения).
Да простят меня читатели, помнящие популярную в своё время серию романов Мориса Дрюона «Проклятые короли», если я вкратце напомню, что причиной конфликта стали претензии английского короля Эдуарда III на французский престол, поскольку прямая мужская линия его деда по матери, французского короля Филлипа IV, оборвалась. Но французы предпочли «своего», племянника Филлипа IV — Филлипа VI Валуа.
Эдуард, в силу запутанных династических связей «по совместительству» также являвшимся герцогом французской провинции Гиень, даже нехотя признал Филиппа своим сюзереном (именно, как герцог Гиени, но не как английский король), но вмешалась «личность в истории» — французский магнат граф Робер д’Артуа.
Граф сыграл решающую роль в воцарении Филлипа VI и рассчитывал, что тот в благодарность решит в его пользу его собственный династический спор с теткой за фамильное графство, однако этого не произошло и, более того, самому Артуа пришлось бежать из Франции.
Очутившись в Лондоне, он бросился на колени перед Эдуардом III и покаялся в том, что своими интригами и фальсификацией юридических актов лишил Эдуарда принадлежащего ему по праву дедушкиного престола.
Война с переменной интенсивностью шла уже 30 лет, в неё втягивались соседние государства на той или иной стороне, французские феодалы также разделились в своих предпочтениях (для них это был сугубо династический спор двух претендентов на престол), пока в битве при Пуатье уже следующий французский король Иоанн II не попал в плен.
Казалось бы, вот полная возможность для Эдуарда окончательно решить вопрос в свою пользу. Но тогдашние обычаи и «нормы международного права» требовали статусного отношения к титулованным пленникам, и пренебречь ими английский король не мог.
Вокруг пленённого монарха можно было лишь вести переговоры относительно суммы выкупа, а война продолжала идти своим чередом. В данном случае выкуп стал частью мирного договора 1360 года, по которому стороны признавали друг друга суверенами тех частей Франции, которые контролировали на тот момент (за англичанами было около четверти её территории), причём «совместными усилиями» этот пункт получился наименее юридически значимым.
Иоанна в качестве заложника заменил его сын, а сам король вернулся в свое королевство собирать выкуп. А когда три года спустя сыну удалось сбежать, добровольно вернулся в Англию, т. к. этого «требовала честь». Там его приняли с огромными почестями, но через год он умер. А война возобновилась через несколько лет.
Годом окончания Столетней войны считается 1453-й, когда англичан удалось вытеснить из Франции, кроме города-порта Кале, хотя никакого мирного соглашения достигнуто не было — война затихла сама собой.
Последняя неудачная попытка вторжения во Францию была предпринята в 1475-м, а вскоре в Англии началась внутренняя династическая разборка (война Алой и Белой роз), но титул «король Франции» сохранялся в полной титулатуре королей Англии до начала XIX века, притом что династический бардак внутри самой Англии продолжался не одно столетие (поэтому временами в Англии было несколько «королей Франции»).
Лишь в 1801 году по требованию уже республиканской Франции в ходе мирных переговоров этот титул перестал упоминаться (без юридического решения на сей счёт) в списке титулов британских монархов.
Таких примеров в истории множество, хотя далеко не все правители были воинственны «по жизни» и многие задумывались о том, как создать систему международных отношений, делающую невозможными или хотя бы не столь частыми регулярные войны.
Так, французский король Людовик XV, правивший в XVIII веке долго, но безуспешно, продвигал идею «европейского равновесия», когда примерное равенство сил между ключевыми игроками делает войны между ними весьма затратным и обоюдорискованным мероприятием.
Наиболее серьезно об этом задумались после беспрецедентной по масштабам и ущербу Первой мировой. Великобритания и США начали продвигать идею, которую я бы назвал тотальной суверенизацией. В соответствии с ней каждый европейский народ (о «дикарях» с других континентов речь не шла) должен получить свое государство в границах, максимально совпадающих с этническими.
Там, где их провести сложно, принадлежность территорий следует определить плебисцитами (форма референдумов). Дескать, тогда и причины для большинства войн исчезнут.
Нужно признать, что местами такой подход сработал. Так, в северной части немецкой земли Шлезвиг-Гольдштейн, где этнические датчане составляли большинство, был проведён плебисцит. По нему территория вернулась в состав Дании, которая, к слову, в ПМВ сохраняла нейтралитет.
Показательно, что и Гитлер после «мягкой» оккупации Дании не стал возвращать северный Шлезвиг-Гольдштейн в состав рейха. И сегодня «шлезвиг-гольштейнский вопрос» можно считать окончательно решенным.
По этому же принципу британский дипломат Керзон провёл свою знаменитую линию, по которой и ныне проходит граница Польши с Украиной и Белоруссией (правда, случилось это уже после Второй мировой).
Отметим, что провёл её Керзон столь скрупулёзно, что не отдал Польше Львов — один из ключевых исторических, культурных, ментальных центров польской нации, притом что относительно будущего восточного соседа (или соседей) Польши в 1919 году была полная неопределенность ввиду бушевавшей на территории бывшей Российской империи гражданской войны.
Показательно, что тогдашних «украинцев» англичане, в отличие от поляков, финнов и прибалтов, за отдельную нацию не считали, с Петлюрой почти не имели дел (в отличие от французов, но у тех были свои чисто «прагматичные» политические игры, они пытались получить свой профит при любом развитии ситуации).
И наконец, сама Великобритания в 1922 году, естественно, неохотно, но предоставила независимость Ирландии, которую на протяжении столетий англичане воспринимали как неотъемлемую часть метрополии, а не заморскую колонию.
При этом Ирландию разделили по принципу этнического и религиозного преобладания, но в данном случае это только усугубило ситуацию: католическое меньшинство в Северной Ирландии считало её отторжение от остальной части острова несправедливым и вело вооруженную борьбу за «возвращение домой» вплоть до 1980-х.
Но такой подход не устраивал Францию, и для этого были свои причины: её лидеры понимали, что победа над Германией не навсегда, хотя, казалось бы, по условиям Версальского мира численность её армии ограничили 100 тыс. человек без возможности создания мобилизационного резерва, упразднили Генштаб, запретили не только иметь на вооружении, но и разрабатывать авиацию, танки, крупнокалиберную артиллерию и подводные лодки, а вдобавок наложили просто чудовищные репарации (этим термином, означающим возмещение нанесенного ущерба, политкорректно заменили привычную контрибуцию).
Но по-прежнему Германия превосходила Францию по численности населения и экономическому потенциалу в полтора раза. Поэтому ещё в 1926 году, когда и имя Гитлера за пределами Германии знали немногие, французы развернули строительство мощнейшей оборонительной линии Мажино на немецкой границе.
Политически же французы постарались компенсировать это неравенство через то самое «европейское равновесие», которое продвигал некогда Людовик XV. Для этого новорождённым Польше и Чехословакии «нарезали» не просто спорных, со смешанным населением, но и практически чисто немецких земель.
По замыслу это должно было создать экзистенциальную вражду между ними и Германией, заставив их быть в постоянном союзе с Францией, создав альянс, близкий к Германии по потенциалу.
«Изъяном» схемы стало только то, что, когда пришло время, сами французы не захотели умирать за чехов, а фактически и за поляков, а заложенные в ней конфликты и стали одним из основных катализаторов Второй мировой войны, начиная с жажды реванша и «восстановления справедливости» у немцев, приведшей к власти Гитлера.
После же Второй мировой международным сообществом во главу угла был поставлен другой принцип — нерушимости сложившихся после ВМВ границ. Дескать, не нравятся — терпите, при этом во все международные уставы и конвенции внесли обязательства государств соблюдать права меньшинств, уважать и поддерживать их культуру, язык, местное самоуправление и прочие, как говорил Владимир Ильич, «благоглупости».
Естественно, «терпеть» получалось не всегда: лишенные своей государственности стремились её получить, оказавшиеся за пределами «исторической Родины» туда вернуться (вместе с «исконной» территорией, естественно), а руководство «государства-матери» частенько чисто из-за давления внутреннего общественного мнения не могло оставить эту борьбу без поддержки.
Но если в былые времена изменения границ, включая потерю территорий, воспринимались как неприятная вещь, но «дело житейское», то «сакрализация» их нерушимости сделала любую потерю территорий категорически неприемлемой как для внутреннего общественного мнения, так и для международного сообщества, кроме, понятно, стран, имеющих в том или ином конфликте свой интерес.
Тяжело переживая поражение в войне с Японией в 1905 году, российское общество меньше всего страдало по утерянному Южному Сахалину, и сравните это с нынешней, не побоюсь этого слова, непримиримой позицией двух народов по поводу Южных Курил.
Показателен в этом плане пример кипрского конфликта. Этот остров, населенный этническими греками и турками в соотношении примерно 70/30, получил независимость в 1960 году, и сразу же начались столкновения между двумя общинами, потребовавшие введения миротворцев ООН.
Худо-бедно мирное сосуществование удавалось поддерживать до 1974 года, когда сторонники воссоединения с Грецией совершили военный переворот. Турция тут же ввела на остров войска для защиты соплеменников. В итоге все турки бежали на север острова, а греки — оттуда.
Национальное размежевание фактически состоялось, и самым логичным и здравым решением выглядело бы признание этого де-юре, с предоставлением двум общинам возможности воссоединиться с исторической родиной, тем более что этого в массе своей желают и те и другие. Но вместо разрешения конфликта — многие десятилетия бесплодных переговоров и подвешенный статус северной части острова, мешающий её нормальному развитию.
В 1984 на севере провозгласили Турецкую Республику Северного Кипра, которую, понятно, признала только Турция, а в 2004-м даже удалось провести референдум о воссоединении по плану, предложенному тогдашним Генсеком ООН Кофи Аннаном. Турки его поддержали, видимо осознавая, что соседи-греки его не примут, что и случилось.
Патриочески отстаивать восстановление «территориальной целостности» своей страны — это одно, а вновь «физически» жить бок о бок с «соотечественниками»-турками — совсем другое. Подозреваю, что в глубине души даже самые шовинистически настроенные греки-патриоты отнюдь не жаждут возвращения в лоно куда менее благополучной матери-Греции.
Показательно и то, что Турция, признав ТРСК как независимое государство, не стала включать её в свой состав, что демонстрирует ещё один «неформальный» постулат нынешней международной практики: признать отделившуюся от соседей территорию независимой — это хорошо, но не настолько, чтобы включать её в свой состав.
Поэтому Нагорный Карабах не входил в состав Армении, Южная Осетия — России, а Косово — Албании. Крым и исторические регионы — для Европы первый после ВМВ случай, когда Россия поступила не по сложившимся в международной практике «понятиям», а по существу и здравому смыслу.
Отдельно нужно сказать о признанном мировым сообществе распаде СССР и СФРЮ. Не будем сейчас углубляться в соображения политической выгоды, отметим, что формальным поводом для этого стало то, что эти государства были «равноправными федерациями», т. е. не такими, где некоторые регионы с отличным от «титульного» национальным составом имеют бо̀льшие права, а фактически государствообразующие РСФСР и Сербия де-юре имели равные права с другими субъектами.
В целом же можно констатировать: принцип «нерушимости границ» не только не устраняет возможность внутри- и межгосударственных конфликтов, но, как правило, переводит их в хроническую на многие десятилетия стадию с весьма туманными перспективами полного разрешения, в лучшем случае предполагая эрзац-решения, чреватые новым обострением в будущем.
Впрочем, и в целом вся мировая история показывает, что, хотя все войны заканчиваются миром, не бывает «окончательных» побед, а заключенный «вечный мир» очень часто оказывается лишь более-менее длительным перемирием, впрочем, не исключающим и партнерских, даже союзных отношений между бывшими противниками.
«И только когда все умрут, закончится Большая игра», — писал Редьярд Киплинг. И в этой вечной игре нужно просто всегда удерживать сильную позицию, а когда есть потребность и возможности, и менять её правила в свою пользу. Никогда нельзя лишь «почивать на лаврах».
Александр Фидель