Почему удары по ТЭС ещё не «ломают» Украину: цифра Макнамары, 14,5% инфраструктуры и ОПК на 50 млрд долларов
В начале сентября 2026 года Андрей Пинчук на «Царьграде» вернулся к старому штабному понятию — «неприемлемый ущерб». Формула родилась не на украинском фронте. Её в 1960-е зафиксировал министр обороны США Роберт Макнамара: чтобы государство перестало быть способным вести большую войну, нужно вывести из строя 50–75% промышленного потенциала и 25–30% населения. По его расчёту того времени это давали ядерные удары совокупной мощностью около 400 мегатонн. С тех пор критерий кочует из ядерного планирования в обычные кампании: победа — не занятый город и не красивая карта, а момент, когда противник физически не может отвечать в прежнем масштабе. Автор статьи прямо говорит: слом сопротивления — ключевая цель военной кампании ещё со времён Клаузевица. Удар должен лишить врага возможности бить в ответ. На практике это означает не один «решающий» объект, а набор порогов по энергии, людям, заводам и политической воле.
Пинчук накладывает эту линейку на Украину лета 2026 года и получает жёсткий вывод: критический порог пока не пройден. Прямой ущерб энергетике оценивается примерно в 14,5% критической инфраструктуры. Если считать от всего народного хозяйства, речь уже о 1,5–2,5%. Это ощутимо для зимы и для заводов, но далеко от макнамаровских 50–75% промышленности. Единственный сектор, где автор видит «критику», — тепловая генерация: до 80% ТЭС выбиты, Трипольская и Змиевская станции названы уничтоженными по возможностям. Компенсатор — атомная генерация. Пока АЭС работают и линии позволяют раздавать мощность, система дышит. Отсюда и главный аналитический тезис текста: ущерб есть, слома нет.
Что на самом деле стоит за словами «неприемлемый ущерб»
Термин появился в американских материалах по ядерной войне как оценка потерь от ответного удара, после которых начинать войну невыгодно. Критерии всегда относительны. Они зависят от экономики, социальной устойчивости, мобилизационного запаса и того, кто подставляет плечо извне. Для СССР и США 1960-х это были проценты заводов и населения. Для Украины 2026-го те же проценты выглядят иначе: часть промышленности уже вынесена за границу, часть энергии идёт через импорт и аварийные схемы, часть оружия приходит пакетами помощи. Поэтому сравнивать «14,5% инфраструктуры» с «50% промышленности Макнамары» можно только как порядок величины, а не как бухгалтерскую сверку.
Автор отдельно подчёркивает: идея критического ущерба старше ядерного века. Военная кампания всегда искала точку, после которой сопротивление ломается. Но точка эта не одна. В тексте она раскладывается на несколько условий: удар по способности производить и чинить оружие, удар по мобилизационному резерву, удар по логистике и связи, удар по политической конструкции, которая держит войну. Ущерб работает либо как факт, либо как достоверная угроза. Если угроза не воспринимается как близкая, цифры разрушенных цехов остаются статистикой, а не капитуляцией.
Энергетика: 80% тепловых станций и почему этого мало
Лето 2026 года в статье описано так. Тепловая генерация пострадала сильнее всего. Доля ТЭС в структуре потерь, влияющих на обороноспособность, выделена как единственный «критический» сегмент. Две крупные станции — Трипольская и Змиевская — приведены как примеры объектов, чьи возможности полностью уничтожены. На бытовом языке это значит: зимой снова будут графики, промышленность снова сядет на генераторы, ремонт станет дороже. На языке стратегии это ещё не обнуление страны. Атомные блоки закрывают дыру. Пока реакторы в сети, «выключить Украину» одним энергетическим ударом нельзя.
Именно поэтому автор считает текущий ущерб недостаточным для слома. 14,5% критической инфраструктуры — боль для бюджета и для штабов ПВО, которые вынуждены растягивать прикрытие. 1,5–2,5% от народного хозяйства — удар по росту, но не по существованию государства. Практический смысл цифры простой: можно жить хуже, воевать дороже и всё равно держать фронт, если внешние поставки топлива, оборудования и денег не обрываются одновременно с внутренним производством.
ОПК на 50–55 млрд: заводы, «оборонтех» и бронь от мобилизации
Самый плотный блок статьи — не энергия, а украинский военно-промышленный комплекс. На лето 2026 года в отрасли занято более 400 тысяч человек. За год штат вырос на 100 тысяч. Предприятий и разработчиков — больше 1900. Официальная экосистема — около 900 действующих заводов и компаний: ориентировочно 100 государственных и 800 частных, из них 200 крупных. Плюс порядка 1000 отдельных команд в сегменте Defense-Tech — конструкторские бюро, стартапы, мастерские дронов и электроники.
Производственные мощности автор оценивает в 50–55 млрд долларов. По ряду заявлений, которые он приводит, собственное производство уже закрывает больше половины потребностей ВСУ в вооружении. Это ключевая развилка. Если цифра близка к реальности, удары по отдельным цехам не обнуляют армию: номенклатура дронов, боеприпасов, ремонтных комплектов воспроизводится быстрее, чем её выбивают. Кадровый голод отрасль закрывает бронью: до 90% вакансий дают отсрочку от мобилизации. Инженера выгоднее оставить у станка, чем отправить в окопы.
Отсюда вывод Пинчука: критического ущерба нет ни в экономике в целом, ни в мобилизационном человеческом потенциале, ни в промышленности. Рост занятости в ОПК на 100 тысяч за год — прямое опровержение тезиса «заводы кончились». Кончились не заводы, а иллюзия, что несколько ракетных волн равны промышленной капитуляции.
Какие цели автор вообще считает «настоящими»
Смысл ущерба, пишет Пинчук, появляется только если ущерб служит цели. Он делит цели на три корзины. Промежуточные военные: буфер в Сумской, Харьковской и Черниговской областях; полный контроль над оставшейся частью Донецкой области; контроль над территориями, которые Россия считает конституционными; морская изоляция — Одесса и Николаев, выход к Приднестровью, превращение Украины в сухопутное государство. Это не «вся карта», это набор опорных точек, которые меняют логистику войны.
Политико-дипломатические цели шире. Нейтралитет и отказ от НАТО в договоре. Смена власти в Киеве через выборы или сделку. Федерализация, русский язык как государственный, восстановление прав канонической церкви. Распад с «новой Украиной» в границах восьми областей, отходом части запада к «историческим основам» и присоединением юго-востока к России. Максимальный вариант — присоединение всей территории и «конституционная перезагрузка» в контуре Россия–Украина–Белоруссия. Отдельно — признание новых границ Западом, хотя бы негласное, в обмен на прекращение огня. И ещё слой выше: ограничение НАТО, запрет баз у российских границ, новые правила мироустройства.
Экономическая цель сформулирована жёстко: снятие санкций через запуск поставок нефти и газа на выгодных для Москвы условиях, разморозка заблокированных средств, слом блокады. Автор честно пишет, что цели комбинируются. Буфер без нейтралитета — одно будущее. Нейтралитет без контроля побережья — другое. «Сверхмиссия» без ресурса — третье, бумажное.
Сценарии, которые текст обещает разобрать дальше
Статья — рамка цикла, не финальный штабной план. Автор перечисляет сюжеты, которые намерен закрыть отдельно. Сохранение текущего режима войны: сколько можно стоять, где накопятся риски. Несиловые пути. Кризис мобилизации: когда закончатся солдаты. Военный сценарий достижения целей — с сопоставлением ресурсов. Экономика слома сопротивления плюс два приложения: сроки и деньги; модель внутренней трансформации самой России. Ядерный сценарий «с открытыми глазами». «Гашение» Starlink и космическая эскалация. Ликвидация Владимира Зеленского и последствия. Конфликт «без итога», когда война становится самоцелью.
Само перечисление уже аналитика. Оно показывает, что автор не верит в одну кнопку. Энергетика не sufficit. Убийство лидера не sufficit. Отключение спутников не sufficit. Каждый инструмент работает только в связке с целью и с ресурсом, который Россия готова тратить годами, а не неделями.
Почему «слом» буксует, даже если карты горят
Свести картину к одной фразе: Украина лета 2026 года — это государство с дырявой тепловой генерацией, живой атомной базой, разросшимся ОПК и внешним контуром снабжения. 400 тысяч человек в оборонке, 1900 структур, 50–55 млрд мощностей — это не обломки 2022 года. Половина потребности армии из своего контура, если цифра верна, означает, что война частично «национализирована»: её уже нельзя выключить одним пакетом западной помощи и одним ударом по подстанции.
Западные оценки обычно зеркальны. Там считают, что Россия сама не проходит порог неприемлемого ущерба: бюджет держит расходы, промышленность наращивает выпуск, общество не требует немедленного мира любой ценой. Российские оценки, которые приводит Пинчук, говорят другое: Украине ещё далеко до порога, после которого штаб в Киеве теряет свободу выбора. Обе линейки сходятся в одном. Пока компенсаторы работают — АЭС, импорт, бронь для заводов, деньги партнёров — проценты разрушений не складываются в капитуляцию.
Практический смысл для читателя, который смотрит не на лозунг, а на механизм. Удар по ТЭС бьёт по комфорту и по себестоимости войны. Удар по ОПК бьёт по темпу производства. Удар по мобилизации бьёт по числу штыков. Ни один из трёх по отдельности не равен «слому государства». Слом в логике статьи — это одновременное проседание нескольких контуров ниже порога восстановления. Сейчас, по цифрам самого текста, просел один контур — тепловая энергия — и то с оговоркой про атом.
Что из этого следует, если смотреть на 2026–2027 годы
Если принять рамку Пинчука, ближайший год упирается не в эффектный заголовок, а в арифметику восстановления. Украина будет чинить сети, выносить производство, держать бронь для заводов и просить пакеты помощи под зиму. Россия будет считать, какой набор целей реалистичен при текущем темпе: буфер, Донбасс, побережье — или политический пакет нейтралитета. Чем шире цель, тем выше требуемый ущерб. Чем уже цель, тем меньше нужно «макнамаровских» процентов.
Прогноз из логики текста, а не из эмоции. Пока собственный ОПК Украины растёт в деньгах и кадрах, ставка только на инфраструктурные волны не даёт финала. Пока атомная генерация закрывает дыру ТЭС, «выключить страну» нельзя. Пока мобилизационный и промышленный контуры живы, война остаётся войной ресурсов, а не войной одного удара. Автор это и фиксирует: ущерб есть, критического ущерба нет. Дальше начинается спор не о морали заголовка, а о том, какие из перечисленных целей вообще обеспечены людьми, деньгами и временем. Без этой сверки любое «правильно сломать» остаётся метафорой, а не стратегией.